Ересь никонианская

Случай этот был со мной по осени, по самому началу, аккурат на другой день, как Еремеевна померла, царствие ей небесное. Бабки в деревне собрались обмывать покойницу по обряду. Мы, ясное дело, тоже на работу не вышли - председатель на такое выходные выделил. Вот сидим, кто где, курим грустные. Ничем не занять ся, все с рук валится. Одно слово - горе в доме - событие неординарное. Мы с Валдушкой - у байны - смотрим молча на весёлоё место. Меж нами четверть, огурчики, луковиц пара да соли щепоть. Так и коротаем. Я первым мораторию на произношения нарушил, говорю: "Да, баушка, вот те и Юрьев день." - к чему и сказал, сам не знаю. Тут Валдушко огурчиком занюхал шумно, рядом со стаканом положил его аккуратно, полез в кисет за махоркой. "Хорошая баушка была, - говорит, - Еремеевна. Что ей и угораздило вдруг? Как-то теперь без неё? Петь-то кому?" Я в ответ: "Радиво сделай себе!" Опять - к чему и сказал, то ли не в то горло пошла? Валдушка говорит: "Хорошо дело радиво, а человека-от не сменит." "Твоя правда, - говорю, - Извиняй, съязвил некстати."
Налили еще. Хотел сказать: давай, мол, за фольклору, ан смолчал - ну на хрен, думаю, чей-то не то сёдни с языка лезет - приняли без комментариев.
"А радиво, - Валдушко говорит, - что бы не сделать. Вон хоть с маво комбика, на чердаке лежать должон." "Окстись! - говорю, - какой комбик! В позату зиму, в морозы лютые, в печи пожгли." "Да ну! - Валда аж вскочил, - Как пожгли?! Ты что?! Мой комбик!" "Твой комбик - ты и принес. Вот, говоришь, братцы, от сердца отрываю! Али запамятовал?" "Не помню такого. Не было... Ну ладно, а динамик где? Ямаха ведь." "Про динамик не знаю, - говорю, - Ты вроде как без динамика в печь пихал."
Схватил Валда огурец, убежал. Я себе еще налил-выпил.
Гляжу - идет Валда, улыбается, несет плюшку. "Вот, - говорит, - цел динамик. Токмо гнездо в ём птица кака-то свила." И правда: снизу динамик - сверху гнездо. "Вот диво-то какоё! - радуется Валдушко, - Жалко и рушить-то... Может, пусть? На хрен нам ето радиво? Гнездо лучше! Прилажу куды-нибудь."
Выпили по такому случаю и опять молчим. Правда, светлее как-то стало. Ишь ты - малая радость, а большую тоску из сердца гонит. Так на радостях четверть и приговорили. Тут Воротейко подрулил, хорош уже, да и с ним еще бутыль: щас, мол, Лёня Сергiенко сало притаранит - посидим как люди. "Ну, - говорю, - вы тут сидите, а я пошел. Надо еще лапнику притащить - похороны как-никак будут. Надо чтобы все как по обряду положено, а то обидится еще Еремеевна, вредничать станет."
Вот собрался я - портянки свежие, сапоги даже помыл, топор взял и тележку, пошел в лес. Во лесу плутать не стал - места знаю. Лапнику нарубил целую тележку, в самый раз от дому и до погосту хватит. Сел на пенек, махорочки достал, гляжу - под самым сапогом - чуть не раздавил - груздочек черный. Ну, думаю, видать пошли, надо будет сходить в последний отгул, пособирать. Оченно уж я их люблю, груздочки-то енти, когда соленые. Решил так и курю, а гриб-от так и растет, прямо на глазах. Пока самокрутку ладил да курил - поди втрое больше груздочек стал. Я сижу удивляюсь - глазу-от не заметно, а как отведешь на мгновение, а после обратно на гриб, так и видно - растет.
Глянул я на полянку, а там груздей еньтих тьма! И не по всей поляне, слышь-ко, а как дорожкою в лес уходят. Бросил я самокрутку, сапогом притоптал, лапник с телеги выгрузил аккуратно - и ну-давай грузди резать! Иду и в тележку груздочки складываю. А дорожка-от всё в лес так и ведет дальше. Ну, я сперва тихо шёл, а приноровился, так и прибавил шагу - перешел на крупную рысь.
Сколько уж я по времени их собирал - не знаю, а телега полная, так уж все тяжелей и тяжелей бежать. Остановился я отдышаться - смотрю, и грузди тут кончаются. Добрал я остаток по карманам, ну, думаю, пора из лесу домой выруливать - солнце ужо к закату. Постоял я, пооглядывался, сориентировался на местности, направление выбрал, попер телегу по буеракам. А как скоро на тропку вышел, так полегше стало...
Вот иду я так, радостно мне внутри - там уже ведра с солеными грибами теснятся: семь, восемь, девять... Вдруг - раз! Встала телега, будто колеса заклинило. Толкаю я, толкаю ее - не йдет ни в какую. Поднял я глаза, да так и обмер весь. Прямо на тропке, метрах в двух поди от телеги, стоит старуха. И не просто стоит, а прямо глаза мне с-под бровей сверлит! Вся в черном, платок на голове вкруг шеи обмотан, посох кривой в руке левой, а правая над головой поднята и пальцы в двуперстие сложены на старообрядческий манер. Я так и сел. Ну, думаю, кранты мне за жадность мою по груздям пришли. Ползу под телегу, стараюсь не дышать, будто и нет меня вовсе. Полз, полз, так в лапти старушечьи и уткнулся носом - телега сзади осталась.
Ну чё, думаю, сам грешил, самому и зад оголять. Встал, рубаху оправил за пояс, пинжак от листвы да иголок отряхнул. Гляжу на бабку гордо, глаза в глаза. "Чё, - -говорю, - старая надобно? Библиотеку ищешь али остановку тролебусную?" В общем, орлом гляжусь, труса не показываю. А бабка мне и говорит: "Не ходи во Всеспатьевскую церкву, бо там ересь никонская и сам диавол!"
Во мне, ясное дело, дух противоречия атеистский проснулся, говорю: "Врешь, старая! Как там д'яволу быть, в церкве-от, ежели там весь как есть Господь наш Иисус Христос один, да еще поп Евлампий, и больше никого!"
Затрясло ее при тех словах: "Не поминай, - кричит, - имени сего! Не то спепелю в труху!"
Хватаю я тут бабку за шиворот, да ставлю на пень. "Щас, - говорю, - разберемся, кто ты есть." Крестом животворящим осенил ея, гляжу - не испарилась, стоит на пне, и даже разогнулась вроде. "Ну, - говорю, - раз ты вся как есть сущность человеческая, сказывай, в чём претензии имеешь к попу всеспатьевскому. Да гляди, не таи ничего! Ежели проврёшься - не сдобровать тебе будет!"
Бабка видит, значит, что не шучу я, ну и смирилась. Села на пенек, я подле, кисет достал, приготовился внимать. Помолчала она недолго, глазами будто бы в даль вглядываясь, потом на меня пристально так посмотрела и начала сказывать:
"Давно дело было, я еще в девках ходила об ту пору. А уж красавица была! Теперь не разглядишь, так что - верь слову. А хороша была несказанно, все парни заглядывались, с вечера и до первых петухов так гуртом и ходили перед домом. Девки, конешно, меня за то не жаловали, сплетни пускали такие, что хуже и не сочинить. Но я-то не смотрела, в строгости себя держала, потому как к набожности приучена была с малолетства. В церкву ко всем праздникам, хоть и время было лихое, тайно выходила. Да вот беда - стал ко мне дьякон присматриваться. Как приду, так он всё на меня и глазеет. Мне-то не в думу до времени, не к нему чай в церкву хожу, а к Духу Святому. Да тут поп старый, Филарет, преставился. Дьякон ентот, Евлампий, его место и занял. И уж как Филарета схоронили, так и вовсе бес в него вошел - давай он меня сантажировать: вот, мол, как я славу про тебя по деревням пущу! Я всё от него как-то уворачивалась, а тут - на праздник какой-то молилась Троице, да така, видно, глубокая медитация случилась, что и не заметила, как служба кончилась. Народ-от весь утек, Евлампий тут подходит ко мне сзади: "Попалась, - говорит, - шельма!" Так меня голосом его громовым из астралу и вырвало. Я - бежать. Ан двери-то поганец запер, и окна все тож. Я по церкве бегаю, кричать бы, а голосу нет - один воздух из груди, без звука. А Евлампий смеется, нечестивец, орет: "Ну обождем, бегай покуда не устанешь." Сел на лавке, чекушку с-под рясы достал, выхлестал с горла. Я вижу - нет смыслу бегать, отдышалась, подхожу к нему. "Чего, - спрашиваю, - надо тебе?" А он, значит, прохрюкался с водки, говорит: "Дело такое: ляжешь с шишом. А нет - будет тебе жизнь дальнейшая хуже чем в геенне огненной. Сдам тебя парторгу колхозному как сектантский элемент. Волголаг рядом, сила рабочая на сооружение Рыбинского гидроузла очень как требуется."
Я с перепугу язвить ему стала: "Почто тебе меня под шиша подкладывать? Сам-то что же не станешь?" Он в ответ: "Причин тому множество. Во-первых, сам я не могу по слабости своей тебя обходить, зато уж смотреть на енто дело люблю оченно. А потом ещё проигрался я в карты шишу и ежли не умилостивлю его, придется крест ему аналойный отдавать. Так что ляжешь ты с шишом, а я, како в писании сказано, буду рядом стоять и в собрании язычников проповедовать. Да мне уж и жалко тебя по правде-то, так уж и быть, сама выбирай - како место тебе в ентот момент читать." Вот, так и было.
Вздохнула старушка и замолчала. Потом очнулась будто, говорит:
- Поп ентот и пустил про меня после на всю, как говорится, Ивановскую. Пили оне вместе с парторгом на Успение, он ему с пьяных глаз и раструбил. А там уж, сам знаешь, как в деревнях новости ходют - скорость слуха по физике быстрей чем скорость звука. Так и совсем не жизь мне в людях стала, ушла я в скит. Там все слёзы и выплакала. Теперь, вишь, вспоминаю, а глаза сухие. Да и тебе сказываю, как приглянулся ты мне, другому бы ни в жизь. И знаю еще, что через тебя правда моя свершится. Вот и весь рассказ".
Помолчал я так минут с десять поди, да говорю баушке: "Страшная у тебя сказка. Одно слово - тёмное прошлое. А как же правде-от через меня совершиться? Нешто мне попа всеспатьевского, Евлампия, грохнуть, што ли? Так ведь грех же! Не попусти Господь!" "Да нет, - бабка говорит, - пошто же гробить-то ево. Надоть, чтобы ён, так же как я, в слезах пожил. Ты вот ему крестик ентот снеси при случае. Правда сама и произойдет."
Взял я крестик у баушки - старый крестик, кипарисовый, - положил в карман потайный: "Ладно, - говорю, - бабка, будет по-твоему, сделаю, как сказала. Прости Господи - крестик передать вроде не грех. Скажи только, как мне домой теперь с телегой ентой выйти."
Встала она с пенька, посох подобрала, огляделась - солнце-от село уже, смеркается: "Той дорогой, что ты шел ко мне, до деревни твоей двадцать пять верст чепыжами. С телегой ежели, то к завтрашнему вечеру дома будешь." "Эх ты! - говорю я, - Вот незадача! Чё ж делать-то?" Бабка в ответ: "Дак ты по чепыжам-то не ходи, а иди вот по ентой тропке. Часа через два, в сам раз, к погосту и выйдешь."
Я карту местности мысленно представил себе: "Вот дела! - говорю, - Эк меня в таку глушь забраться угораздило?!" Тут меня и осенило! "Твои, - говорю, - грузди, бабка?" "Мои. - отвечает, - Я тебя сюда и привела. И азарту в тебе ими распалила. Да ты не бойся, грибы настоящи, не потрависся."
Я-то смеюсь уже: "Ладно. Грузди как грузди. Жаль вот только, Зиппу свою на пеньке, видать, на том оставил. Хорошая была Зиппа, настоящая. И заправил только. Так-то и не жаль вроде, да думаю, лешак непременно подберет - всё он выморщить у меня ее пытался, а я не давал - боялся, что лес попалит, нехристь. Теперь уж точно, жди беды!"
Улыбается старушонка: "На вот, - говорит, - Зиппа твоя, не горюй. В сам деле, на пеньке на том и лежала. Ступай с Богом до дому. Да вот еще: ты зачем в лес-то пошел?" "Да за лапником". - говорю. "Ну так набери лапнику. Без него не возвращайся." "Ладно, говорю, - наберу по дороге. Дотащить бы всю енту оказию!" "Дотащишь. - говорит старуха, - Дело правоё, значит и силы найдутся."
Взял я телегу - и правда: полна груздями, а идет легко, будто пустая. Пошел по тропинке, пока не стемнело совсем. Да и весело как-то на сердце - целая телега груздочков, один к одному в засолку, браться обрадуются. Обернулся - стоит бабка на дороге, вослед мне смотрит.
"Прости, - говорю, - баушка, как-от звать-то тебя не спросил." "Аграфеной, - говорит, - величать, Поликарповной." "Не того ли Поликарпа, кто Еремею кузнецу младший брат был?" - спрашиваю. "Того самого." - говорит. "Тако, значит, Еремеевна сестра тебе была?" "Сестра." - отвечает. "Померла, - говорю, - Еремеевна. Вчера с утра преставилась, упокой, Господи, душу её! Вот како дело. Ты хоть на поминки приди, Аргафена Поликарповна." "Знаю, - отвечает, - мы с ней часто виделись." "Как, - спрашиваю, - виделись? Она же и с печи-то не слезала!" Смолчала баушка. Я и выспрашивать не стал. Бог их знает, стариков етих, как оне с нелинейным пространством общают ся. Повернулся, да пошел.
Как бабка сказала - так и вышло. Через два часа ко всеспатьевскому погосту тропка та меня и вывела. А там, слышь-ко, вот дело - из Ярославской епархии комиссия какая-то приехала к попу Евлампию на предмет религии разбираться. Я телегу с груздями да лапником возле входу парадного припарковал, вхожу внутрь. Гляжу - ругается Евлампий с приезжими, да так, что иконостас с голосу его и слов, церковным стенам несообразных, подрагивает.
"Я, - кричит, - самозванец? Да я вам всем хвосты понакручу! Да меня вам на расправу никто не даст! Да я столько тут уже народу отпел, что вам - на три реинкарнации, ети мать! Меня в округе все знают! И уважением пренемалым пользуюсь! Да кроме меня никто так "барина" не играет на Святки! Да у меня на масленицу блины самые вкусные!" - ну и всё такое протчее.
Я скрозь толпу зевак продираюсь к нему. Встал, значится, в круг (поп наш гораздо руками машет - народ и порасступился, и ровно пятачок такой вышел, на коем он с приезжими беседует). Я в карман лезу, говорю: "Привет тебе, Евлампий Евстафиевич, от Аграфены Поликарповны!" И крестик-от кипарисовый в лапу ему - хлоп! Глянул Евлампий на него, да так и затрясся весь, слова у него где-то под кадыком будто застряли, так и овалился он на пол, да и заплакал.
А я с груздями и лапником погрузился к шоферу знакомому, так за стакан до дому и добрался.
А про Евлампия люди сказывали, будто и вправду не поп он вовсе, а глубоко законспирированный агент госбезопасности. Комиссия та под белы рученьки взяла да и увезла его в Ярославль. И там он будто во грехах своих раскаялся и постриг принял с пожизненной епитимьей - до скончания дней Святое Слово переписывать. Вопщем, всякое люди говорят. А я с тех пор в церкву Всеспатьевскую не хожу. Вдруг, думаю, там еще какая ересь никонианская поселится.


©Рыба, 2001