Семеро их,
Семеро их,
Семеро их с ложками,
Семеро по лавкам их ...

Было ли енто на самом деле - точно, однако, не скажу. Поговаривают будто и не было вовсе никакой бабки, и что случай ентот, весь как есть выдуманной. Ничего мол такого-этакого. Даже и близко мол не было. Но всё ж таки обстоятельства складываются в пользу. Иной раз кто-то возьми да и сбрехни что-нибудь такое, что не иначе как к этому запутанному делу только и относится. Я то поначалу конешно тоже пребывал в неясности - одни одно говорят, другие - другое - не разберёшь. Да и утихло было дело - то, не вспоминали давно. Кого ни спросишь - не помню, да не знаю, вроде было, да вроде как и нет. Я уж было и решил - мне одному и пригрезилось. На вроде как во сне. Но уж совсем как-то красочно и в подробностеях. Ну да ладно, вроде забылось. А тут как-то после байны сидим на веранде. Хорошо так. Попарились-то добро, а тут тебе и чай крепкой и всё такое прочее. Самовар горячий блестит, в ём абажур отражается, вкруг которого мошки всякии кружатся, вопщем в мире как бы равновесие какое-то образовалось. Да под хорошую-то закусочку, как говориться... Ну и посидели. Добро. Тут и разговоры всякие об разном. Тут тебе и про устройство вселенной и виды на урожай и про баб, разумеется, тоже как уж без них-то. Ну за разговорами время проходит, пространство как водится тоже убывает. Стемнело. Звёзды на небе яркие - яркие. Мерцают. Климатические условия располагают к философии. Ну и потихоньку-то угомонились все, сидят на крылешке, на звёзды смотрят, курят, молчат. Одним словом - равновесие. И тут: слышу я Валдушкин голос. Тихо так. Но я-то близёхонько сидел и всё как есть разобрал. Вопщем слышу: "Не убивал я бабки Еремеевны." И всё. Так и сказал. Подхожу я к нему, а он за столом сидит, голову на кулак положил, глаза закрыты - вроде спит. Я ему, значится:" Валдушко, Валдушко." Нет, смотрю - всамделе спит. Будить, конешно, я его не стал, но сам крепко задумался. Выходит было. Вопщем - отпишу всё как есть.
Жила - была, значит, такая бабка - бабка Еремеевна. Махонькая такая старушонка. Сидела она на печи. Как помню - всё время так и сидела. Не слезамши. В обчественно-полезном труде никакого такого участия не принимала.
Ни тебе посевная, ни тебе битва за урожай - ничего такого - сидела на печи. Да кабы только. А то ведь частушки пела. Да такие скверные, что аж до неприличности. Сидит, ноги свесила, валенками по печке сучит и частушки выкрикиват - карахтер свой склочной обнажат. Тут уж как водится и ненормативная лексика присутствует, ну да чё уж - жанр фольклорный - ничего не поделаешь. Частушки-то енти она на ходу сочиняла, и нет бы пела себе не конкрехтно, а то ведь всё об личностях. То Алексию Тихому по хребту пройдётся, то Шульцу на хвост наступит, то Потурашку како-нибутно заденет. А Пашке так оченно любо ей было на уши наступать. Образно, конешное, дело. Одного Воротейку любила. Никогда его в частушках не обидит. Всё ласково так его, нежно как-нибудь, вроде:
Слава хде, да Слава хде?
Да хде уш как не в Волокде.
Ну и тому подобное. Любила его. Да и остальные вроде как особо-то не обижались. Чё обижаться. Она тут спокон веков сидит. Пусть себе. Не мы сажали, дак не нам и снимать. Иногда, конешно, и больно кольнёт. Походишь часок-другой, поогрызаешься, а там глядишь и забудется. А так всё улыбались. Вроде и весело как-то. Вместо радива. Орёт себе и орёт. К ночи угомонится. А нет - так подушкой кинешь на звук. Попадёшь так и заткнётся. А иной раз молчит. Дак походишь по дому-то - половицы поскрипывают как-то непривычно. Скушно одним словом. Так сам и подойдёшь и как бы невзначай так: "А что, бабка Еремеевна, что там у нас Алёша Тихой, али Воротейко, али Шульц, али ишо какой-нибудь Занин Ляксандр Гянадич?" Ну она и запоёт. Не долго упрашивать. Да и редко такое бывало чтобы молчала. Обычно-то с первыми петухами. Ишо глаза продрать не успеешь, бегашь по дому в исподнем - ишшешь чем опахнуться, а она уж тут как тут со своей трибуны тебя и прищучиват: мол, как оно, с утреца? Головушка-то буйна не побаливат? Ты иной раз совсем помирашь, да тако страдание, што ишо не сразу и вспомнишь кто сам такой, да как сюда попал, а она знай себе вешшат, сушшность свою антинародную всю как есть выявлят. Сама-то хоть цистерну выжрет - хоть бы хрен - крепкая была старушонка. А на язык-то уж чистая стерва.
И вот уж однажды поёт себе поёт, и об Алёшеньке и о Пашке, вопчем всё как водится. И вдруг об Валде что-то совсем уж скверное пропела. Точно и не вспомнишь теперь пословесно-то. Но уж что-то такое непристойное, что аж все замерли. Сидят так и смотрят поочерёдно то на Валду, то на бабку Еремеевну. Да и она притихла. Посидела так посидела повернулась задом, да и забралась в углубь полока. А там темно не видать. Похоже, что и сама испугалась, может нечаянно как нибудь вырвалось. А уж Валдушко-то сидит и от ярости-то весь так и вскипат. Но сдерживается. Под столом-то заметно как косточки на кулаках побелели. Желваки на скулах так и перекатываются. Смотрит в темноту, куда бабка Еремеевна уползла. Мы уж тоже перепужались - парень-то горячий, авось и сотворит что греховное. Напряжённость возникла. А Валда сидел сидел так, потом схватил со стола папиросу, дунул в неё, силушки богатырскоей не жалеючи, спички в кармане галифе нашарил, глянул ещё раз на печку, хмыкнул этак зло как-то, да и вышел во двор. Дверью, правда, не хлопнул - аккуратно так прикрыл.
На утро бабка молчком. Ну да как обычно: Еремеевна, да Еремеевна, что там у нас? Вопчем снова запела. Так, потихоньку и забылось всё. Со временем и Валдушка заулыбался, ну все решили что отошло. Заулыбаться-то заулыбался, да коли присмотришься - глаза-то недобрые. Ходит вроде ничего, да так иной раз на Еремеевну глянет, что аж жуть берёт. Да никто вроде и не замечал. Вопчем вроде как инциндент исчерпан, всё улеглось.
А тут как-то, много уж времени с того минуло, никого в доме не было - толи сенокос, толи ишо кака битва - вопчем одна бабка Еремеевна на печи сидит скучает. В одиночестве-то орать как-то несподручно. Сидит в тишине, наблюдат как муха в окно бьётся. А та стучит себе башкой в стекло, жужит - интересно. И тут вдруг шаги на крыльце, да негромко так, будто бы и не спеша как-то даже.Срип - скрип. Петли легонько визгнули. Вот уж и на мосту шаги, и всё не спеша так, не спеша. Бабка-то насторожилась - вроде и собака не лаяла - кому бы быть-то все свои вроде бы ушли по делу. Тут и дверь отворяется. Бабка уж и зановесочкой прикрылась, одним глазом на дверь посматриват - страшно. Глядь, а это Валдушка. Картуз на стол бросил, сапоги снял, портянки на перегородку стула аккуратно развесил. Усталой весь такой, уработался видать. Ну у бабки от сердца-то и отлегло. Осмелела.
- Что, Валдушко, устал поди?
- Устал, Еремеевна.
- Так посиди, отдохни. А то самоварчик поставь-сугрей, поди и пироги-то ишо не счерствели.
- И то верно, Еремеевна. Изволь, поставлю-ка и самоварчик.
- А то и покури. Табачок-то вот насох.
- Добро, однако, Еремеевна. Пожалуй и покурю. Табачок знатной. Прахтийчески аки "Джетан" какой-нибудь хранцузской табачок-то у нас нонче нарос. Пожалуй что и покурю.
Ну и сидят так. Самовар поспел. Чаю свежего заварили, с липою. Пироги ишо вчерашние, глядишь, остались, не все Воротейко стрескал. Попили чаю. Хорошо. Аж пот выступил. Валда табачок помял, самокруточку аккуратненькую такую сладил. Посмотрел на неё - самому любо. Раскурил. Сидит - нога на ногу - дым многозначительно об потолок выпускат, молчит.
А Еремеевне-от скушно в тишине. Почитай сполдня так уже просидела. Ну, не утерпела:
- А что, Валдушко, нет ли чяво нового на деревне?
Ну, Валда помолчал, дым этак медленно кольцами выпустил, говорит:
- Да нет ничего нового, Еремеевна, всё по-старому.
Опять молчат.
- А об чём люди на деревне толкуют?
- Да всё об том же.
Снова тихо.
Ну, Еремеевне всё никак спокоем-то не сидится. Всё свербит ей чегой-то."Валдушко, да Валдушко." А тот всё молчком. Ей и тоскливо. Ну, не стерпела опять:
- Валдушко, ты бы хоть сказал чего. А то уж скушно. Совсем. Чего уж так то.
- Скушно, говоришь?
- Ой скушно, Валдушко. Почитай с утра ведь всё одна да одна. Никто не зайдёт, добрым словом не приветит.
- Скушно, значит.
- Да уж не скажи. Так скушно, что аж смерть.
- Ну а знаешь ли ты, Еремеевна, что такое "фуз"?
- Нет, Валдушко. Ни разу не слыхивала слова такого. Разве что "конфуз"?
- Нет, бабка. Натурально:"фуз".
- Нет, Валдушко, не слыхивала.
- Ну так сейчас услышишь.
Вскочил Валда со стула, самокрутошку об пол швырнул, шлёпанцем растёр и ну шасть за дверь. Тут на чердаке что-то загромыхало, попадало, кошка заверешшала - видно на хвост ей Валдушка по нечаянности ступил. Тут, значится входит в дверь, да отчегой-то спиной. Еремеевна даже с полока наклонилась, чтобы получше разглядеть, что ето там Валдушка за собой ташшит. Глядит: втаскиват Валда в дом какой-то шкап. Чёрный какой-то, в пыли весь, большой такой шкап, с решётками, и уж видно, что тяжёлый. Еремеевна смотрит, удивляется - отродясь такого странного шкапа не видывала. А Валда ползает вкруг его, шшелкает чтой-то, какие-то провода к нему прилаживат. Вроде как всё сделал. Огоньки засветились. Красненькие, зелёненькие. Весело. Валда-то опять на чердак шастнул, да на энтот раз быстро обернулся. Притаскиват каку-то штуку. Со стороны вроде как балалайка, токмо побольше и так же чёрная, как и большой шкап.
- Щас, Еремеевна, щас, - бормочет и чёй-то снова всё прилаживат. Балалайку-то на себя навесил на ремень, значится, воротник выправил. Интелегентно так. Щас, щас, мол, Еремеевна. Ручки какие-то повертел, наклонился, педальку каку-то потрогал. Обычная педалька, вроде как от трахтура, к чему бы?
- Ну вот, Еремеевна,- говорит, а сам улыбается,- натурально как щас и узнаешь, что такое "фуз".
Кнопочку каку-то нажал - потрескиванне пошло. Потом на педальку-то как наступит... Сначало-то завизжало чёй-то, а потом как жахнет... Еремеевна с полока так и слетела. Тут и посуда посыпалась, валенки с печки попадали, Еремеевну ватничком сверху накрыло. Со стен репродукции сорвало взрывной волной, а кошка, дак та и вовсе по комнате залетала, по стенам, да по потолку бегает, орёт, аки огалтелая. А грохот такой, будто снуряд какой артилерийской, али и вовсе авиционна бомба в дом угодила. Еремеевна лежит ни жива, ни мертва. Постепенно всё утихло.
Полежала так Еремеевна ещё с часик. Начала себя ошшупывать. Да уж всё болит, да ноет. Руки-ноги будто ватные - не слушаются. Глаза открыла - вроде тихо всё. Ни Валдушки, ни шкапа, ни балалайки зверской нету. Посуда вся на месте, репродукции - как водится. Кошка на столе сидит, лапы намыват-вылизыват. Вроде как и не было ничего. Будто пригрезилось. Кое как встала. На печь-то и вовсе с превеликим трудом взобралась - с полчаса поди карабкалась.
Тут глядишь и возвращаться все стали кто с поля, кто с леса, кто с мастерских. Усталые все, весёлые. Только и разговоров, что про лесозаготовки, да про запчасти, да про всяко-тако дизельное топливо. Не сразу-то и заметели, что Еремеевна не поёт. Потом упрашивали-упрашивали, а она всё ни в какую. "Хворь, мол, ребятушки, напала. Не поётся." Так и не слышали больше. Похворала поди недельки с две, да и преставилась.
Хоронили как водится всей деревней. Как героя труда. У ней в палаточке и медали какие-то нашли, вроде как даже сурьёзные. А родных у неё вроде и не было - всю жизнь одна так и промаялась - так что и отписывать-то не кому было. А уж было ли енто на самом деле точно, однако не скажу. Поговаривают, будто и не было вовсе ни какой бабки, и что случай ентот весь как есть выдуманной. А что Валдушко там что-то бормотал - так это он во сне да спьяну. Может и ему бабка Еремеевна примерещилась.
Вот такая, братцы, история. А я уж, пока всё это описывал, так и не заметил, как первый снег пошёл. Значится в природе новый цикл начался.


© Рыба, 1997