Страшный, да добрый

Ту зиму я, как помню, всю в слободе просидел. В Пошехонь даже и не неаведывался. Да, вишь-ли, всё шабашки да приработки разные. Трое нас в артели было. Пашка, Валда да я. Да так, слыш-ко, добро: одна шабашка кончится - тут же другую предлагают, ежели уже не дожидается. Так и халтурили вроде без отдыху, а и устали нет. И работать-от втроём весело, чай не первой год знакомы, да и денех насшибали за ту зиму порядком.
И вот, под конец уже, в самый лютень, один большой такой заказ был. Сполнили, ясное дело, без нареканиев - к халяве не привыкли, - глядь, а и нет больше предложений. Ну, мы посидели, прикинули - хошь не хошь, а целу неделю зимогорить - знать сам Бог велел на Воротаевскую Горку ехать, братков своих проведать. Об ту пору там Славенко с Потураюшком на промысел оставались - зверя пушного бить, солонину заготавливать, да и мало ли еще заботы мужику, хошь и зима. Вот и порешили мы: неча мешкать, время упустишь - оно опосля тебя непременно накажет, - пошли на ярмарку сообча, накупили всякостей, что в деревне зимой не раздобыть, сговорились на час, да и разошлись по домам.
На другой день чуть заря Пашка ко мне заваливается: рудзак огромный, выше головы, утеплился знатно - еле в дверь пролез, "собирайся" - говорит. Ну, я-то с вечера уже готов. Пожитки упакованы, тулуп одел, валенки, с рукавицами-от только замешкался - не вспомню, куды подел. Спрашиваю:
- А ты, Пашенька, что жо один? Валда-от где?
- Заболел Валда, однако.
- Как так заболел?
- А так вот. Что-то он, видно, вчерася по поводу часу не так расслышал. Дак, сказывет, как пришол с ярманки, так сразу лыжи и навострил. Всю ночь на яме нас прождал, три обоза до Пошехони пропустил. К утру домой вернулся, тут и слёг. Я только вот от него - лежит, дохает. Ему там и травы, и мёд, а он и рта открыть не может - крепко, видать, застудился.
- Ну, ладно, говорю, - вдвоём попрёмся. Пусть выздоравливает.
Вот я собрался, на дорожку посидели, как положено, жену, деток приветил, пошли ужо. Только за порог - а там Дядька Митяй, бежит, запыхался аж:
- Куда, - кричит, - короеды, намылились? Ну-тко, стой!
Мы ему, значится: так, мол, и так, братцев своих на Горке Воротаевской попроведать, гостинцев им отвезть, а от них мёду да чесноку взять. Ну, и отдохнуть бы неплохо.
- Я вам отдохну! - Митька в ответ, - Ишь, уработались!
Выяснилось, вопчем, что должно мне, непременно сейчас, записывать одну песню, и очень важную - такую, что прямо судьбоносная для всего Разнотравия. Ну я чё - верю, конешно, - что ни говори, а на предмет судьбоносности Дядька Митяй на три сажени глубже нас видит. Соглашаюсь с каждой репликой. Вопщем, высказал он мне всё что думает, пальцем пригрозил: и думать, мол, забудь - не тот раз - и убёг. Повздыхал я, тулуп скинул, мешки в угол, табак голантский к Пашке в рудзак переложил, говорю:
- Видать, одному тебе, Пашенька, выходит братцев проведать. Вот, табачку им от мово имени снесёшь, а то смолят оба как черти, так, поди, самосад весь ужо приговорили. Приветы, как водится, передавай. Да, гляди, не забудь от них чесноку привезть. Чеснок весь вышел. Чесноку привези обязательно!
- Ладно, - Пашка говорит, - про чеснок не забуду, зуб даю.
С теми словами и попрощались.
Вот добрался Пашка обозом до Пошехони, а там до Воротаевской Горки своим ходом идтить надо. Точно не скажешь, иной раз километров двенадцать, а в другорядь все трыдцать вёрст пройдёшь - какое настроение. Ну, у Пашки с етим порядок - как воздуху чистого в Пошехони глотнул, так и заулыбался. Рудзак взвалил на себя, воротник поднял от ветру студёного, и без заминки в сторону Горки зашагал.
Идёт, значит, идёт. Песенку про себя напевает, шаги в ритм меряет, ну и не скушно ему. По сторонам от дороги такая красотища - ели да сосенки лапы снежком одели, морозец потрескивает. И так крепко, вишь, что аж и воздух будто замёрз, и всё кругом словно хрустальное. Того гляди - дыхнёшь, и рассыпется! Пашка идёт и на всю эту красоту любуется. Ни одного деревца мимо не пропустит, на всё присмотрит, а и шагу не сбавляет - морозец, вишь, не велит. "Эх, - думает Пашка, - такое кругом великолепие и приятность глазу, что непременно надо бы зафиксировать на фотоаппарат. Вот бы сейчас плёночку отщелкать, да и фотографии маме отправить. Так бы уж она была рада таку красоту, хоть и не вживую, а увидеть. Ведь соскучалась, подишь-ты, по русской-то зиме! Но с другой стороны, ежели я сейчас рукавицы сниму, да в рудзак за фотопаратом полезу, а он у меня чуть не на самом дне, так я непременно руки себе отморожу. Тут уж не до красоты будет. Пожалуй, погожу маненько с фотографиями. Да и не последний, чай, день зима, будет еще случай. Но, однако ж, та вот, к примеру, сосенка - такая уж красавица, а завтра, поди, уж не будет такого ракурса..."
Вот размышляет Пашка таким образом - снимать ему рукавицы али не снимать, лезть в рудзак али погодить. Тут уж и деревни все кончились - знать полдороги уже отмахал, - места совсем дикие пошли, безлюдные, и оттого ещё первозданней природа и красимше крат во сто. И вдруг - видит: сидит на обочине старик. Прямо так в сугробе и сидит, за посох держится и волосы у него седые аки сам снег - так по ветру и развеваются.
Подходит Пашка к нему:
- Здравствуй, - говорит, - дедушко.
Тот ему в ответ:
- Здравствуй и ты, внучок. - А сам, вишь-ка, улыбается, а глазами-от даже будто и посмеивается - всё в них искорки словно проскакивают. Разноцветные, как солнце на снегу играет.
- Ты что же, - Пашка говорит, - дедушко, такой мороз, а ты вот без шапки? Застудишь этак себе голову и заболеешь ведь.
- Да я, Пашенька, - старичок ответствует, - в лесу, вишь, ходил, да шапку-от и обронил где-то. - и всё так и посмеивается будто глазами.
- Это нехорошо, дедушко, - говорит Пашка, - Мороз-то вон какой лютый, совсем не хорошо без шапки. Да и рукавиц-от, вижу, у тебя тоже нет. Никако и рукавицы где-то потерял?
Улыбается старичок, плечами пожимает. Постоял так Пашка, посмотрел, совсем жалко ему стало дедушку.
- На-тко вот, дедко, тебе мою шапку. Да и рукавицы тож бери, а то - не ровён час - окочуришься тут на обочине, и поминай как звали.
С теми словами надел Павлик шапку свою на старичка, рукавицы ему в руки сунул, по плечу похлопал:
- Ну, дедушко, бывай здоров. - Повернулся, да и пошёл дальше. До горки Воротаевской не больше поди чем версты три-четыре осталось - чай не успею околеть.
Вот уж и ель знакомая - знать за тем поворотом уже и Горка покажется. А места до того славные, такая красота, что и не сказать, дух захватывает! Идёт Пашка, фотопаратом на обе стороны щелкает, радуется. С теми емоцыями и до родной избы дошёл. А там Славинка в заулке дрова колет - пыхтит-кряхтит, пар от него во все стороны клубится. И Потураюшко тут же - вышел на крылешко покурить, по всему видать - только что алхимию какую-нибудь новую спакостил - фартук грязный, физиономия довольная. Обрадовался Пашка - все дома. Входит в калитку веселый, румяный, тулуп нараспашку, фотопарат в руках - сразу же вспышкой замелькал - кого каким увидел зафиксировал на цветную плёнку. Братки сначала испужались не на шутку - что за кореспондент такой на хрен? Слава уж и топор чуть было на вспышку не кинул. Ну да разобрались, узнали, обниматься полезли. Сразу в дом - там и самовар горячий, травы хитрые заварены - блины да пироги кушать, новостями, какие есть, друг с другом делиться.
Вот Пашка и давай им с порога про старичка рассказывать. Рассказал всё как было. И про то как шапку отдал, и про то как сам не заметил, что фотографировть принялся и не то чтобы не замерз, а даже и жарко невмоготу стало, что и тулуп пришлось расстегивать.
Выслушали братья повесть Пашкиу, табачку голландского самокруточки сладили, закурили молча. Пашка смотрит, удивляется:
- Чтой-то вы, братцы, притихли? Али что не так?
Затянулся Воротеюшка, выпустил дымок многозначительно, посмотрел какие очертания причудливые тот под потолком приобретает, да и молвит:
- Неспроста всё это. Ох неспроста.
Володенька тож курит молча и кивает утвердительно. Павлик недоумевает:
- Да что такое-то? Вы хоть объяснили бы!
- Непростой, думается мне, старичок это был, - говорит Воротейко, - а определенно какой-то знак. Испытывал он тебя, Пашенька, это как я тебе говорю, верь моему слову. Совсем не простой старичок, а кто-то из этих... Что-то, значит, должно будет произойти.
Пашка аж побелел весь при тех словах.
- Да что же такое, ребятушки? Что же теперь будет-то, а?
- Да ты не бойсь! - Володя успокаивает, - Ты ведь правильно всё сделал - шапки не пожалел, голову отморозить не побоялся. Да и испуг-от у тебя только сейчас пришёл, а это значит, что всё ты сделал как нельзя хорошо. А ежели шапку свою и рукавицы где найдешь безлюдно, ну, к примеру, хоть на крыльце или на чердаке, то это и вовсе - очень хороший знак. Так что нынче ложись спать вон на печку, там тепло, быстро уснёшь и на утро уж и вовсе другими глазами на всё посмотришь.
Вот неделя проходит. Мы с Валдушкой да с Травиным Сергием в репетиционной чаи гоняем, блины с капустой горячие и всякое такое протчее. Входит Пашка. Весёлый как всегда, румяный, здоровьем от него так и пышет - сразу видно, на пользу ему в Воротаевскую Горку съездить пришлось, и ну давай тут же про старичка нам рассказывать всё как допрежь здесь описано было. Мы слушаем, удивляемся.
- Так вот, - Пашка говорит,- и верно, знак ентот хороший был. Я ведь как приехал, так шапку с рукавицами дома нашёл. Как и оказались-то тут, ума не приложу.
- Ну и чем же хорош знак-от? - Валдушка интересуется, - Как прояснил-то?
- Дак ить, - Пашка ответствует радостно, - где шапка с варежками, там и извещение лежало на N-ную сумму - мама прислала с исторической родины... Вот оне, родимые. Теперь и мечту свою давнюю смогу осуществить - проведу телефонизацию жилплощади. Вот и продюсер тут кстати тоже неспроста, а очень хороший знак.
Ну, мы все радуемся вместе с Пашкой, удивляемся этаким мистическим событиям. Точно непростой старичок был. Взглянуть бы хоть на него, какой он, знаковой дедушко-то, интересно, наверное, постречаться.
- Вот, - Пашка говорит, - я теперь наученный всяким таким хитростям. Теперь ни одного знака не пропущу. Всем добро делать буду, так что ещё лучше заживём. В смысле денежнаго эквиваленту.
- Ну, это ты сгоряча! - Валдушко встревает, - так совсем нельзя.
- Да уж это точно. Так со знаками не обращаются. - Травин молвит, - Оне ведь всё наскрозь видють. Могут и осерчать не на шутку.
Я киваю согласно:
- Верно, Пашенька, от добра добра не ищут - неспроста в народе говорят. Да ты чеснок-то привёз ли?


©, 2000